The Dark Forest

Меня раздражает фонарь, который, блядь, никак не может определиться - гореть ему или нет. И так начиная часов с шести вечера до самого рассвета, он пробует два противоположных состояния, мучаясь в выборе, как же все-таки будет лучше. Это мешает мне смотреть на падающий блестящий снег, кидающий мне к ногам маленькую надежду на то, что даже самые глубокие шрамы заживают.
Я полагаю, каждый в моем возрасте начинает задумываться о том, что его жизнь кто-то ворует, переписывает под себя сценарий, принадлежащий лично тебе. Сдирает начисто его с твоей спины, где, я уверена, он написан, и я, сука, никак не могу прочесть и понять, что же будет дальше. Но этот анти-я его видит. И, наверное, это весьма символично ведь, очевидно, он стоит за мной, дышит в затылок прокуренным дыханием от сигарет, украденных из моего кармана.
Ну а впрочем, может это шизофрения. Whatever.
Я не могу спать ночами. Если разобраться, только в ночных звуках можно раствориться чуть более чем полностью.
Тем временем ебаный фонарь так и не зажегся. Надеюсь, это его окончательный выбор, потому как моя неустойчивая психика может дать сбой, и я, блядь, насильно сделаю так, что он навек подохнет. Просто не надо меня нервировать, приятель.
Какому-то мудаку неймется, и он катается на лифте в воскресенье в 6 утра, сбивая мои розовые хрупкие девичьи мечты побриться налысо, так еще и пиздоватый фонарь опять зажегся. Эта непостоянная амбивалентная целка меня доведет.
Мудак номер два решил, что раз сейчас такая рань, можно разгоняться по харьковскому шоссе под 140 км в час и ебашить по дороге так быстро и беспечно, вверх подымая свой фак. А меня это крайне ебет, поскольку хорошо, что я сейчас дома, а ведь могла бы пьяной в данный момент тащиться бек хоум и по своей невезучести попасть ему под колеса, сломать себе две руки и оказаться не в состоянии развалить мудаку лицо.
А сейчас по плану немного важной информации. Я публично отказываюсь пользоваться влажными салфетками. Прочитав их состав, я пришла в ужас. Почему я должна вытирать мои нежные поцарапанные страдающие пальчики пропилен гликолем, фенокситалоном, метил парабеном, 2-бромо-2-нитропаном-1, 3-диоль кокамидопропилом, глицерил кокоатом, токоферол ацетатом, хлоргексидином с легкой примесью лимонной кислоты и парфюма!
Хорошие новости - мудак номер три, этот мега патриот с восьмого этажа, сегодня решил меня пощадить и не врубать гимн по радио. Официально снимаю с него статус мудака. На сегодня.
И все бы ничего, если бы фонарь опять не потух.

No one knows
What's done is done
It's as if he were dead

Сидя сейчас здесь с вами, я пропускаю порцию своих бешеных снов о квартале вампиров, где проживает девушка моего барабанщика, на которой он мечтает жениться, а она, в свою очередь, мечтает сожрать меня. Хуле я примазалась к этой ситуации, я в душе не знаю. Но эти сны лучше тех, где я спасаю мир ради Фила Ансельмо, ведь я не спасла бы. Так как ебаный фонарь меня бесит - он опять передумал.
У ночного ларька уже собрались постоянные клиенты, покупающие водку за 14 гривен, и я не понимаю, почему он так не ебет их как ебет меня!
И скажу я вам ребята, я на пределе. Я одеваюсь и иду пиздить фонарь.

На последок – если вы уже решили гореть, то горите до конца, пожалуйста!

и просто невероятно до чего насильственно
в эти уплотненно закрученные ветки влажных деревьев впутался
присыпанный туманом
февраль

Я иду курить на лестничную клетку. И это значит, я на время выхожу не из квартиры, а из своей жизни, избавляясь от всех проблем. Словно я пробуждаюсь, и теперь я могу нажать на паузу, чтоб сделать вдох.

Я смотрю в окно, стоя на сквозняке. Считаю ветки дерева растущего напротив, но мне это редко удается из-за постоянного тумана. Иногда я смотрю в твое окно и еще никогда тебя там не видела. Слева от твоих окон - почти все мое лето. Поэтому туда я смотрю очень редко. Впрочем, в какую сторону я не повернула бы голову, везде есть осколки прошлых незаконченных, бесполезных и беззаботных жизней, так и непрожитых, оборванных слишком внезапно, слишком резко, чтобы полностью окунуться в ту боль, которую по всем законам мне это должно было причинить. Но я не чувствую ее.

На верхних этажах часто кто-то бродит, кричит на свою девушку, потому что она блядь, или наоборот - шепчет, что любит ее. Чаще всего это происходит немного за полночь. С двух часов утра и до полчетвертого - царит тишина. Где-то в четыре - домой приходит озадаченный сосед Вася, бывает с женой, бывает без нее, но постоянно со своим ржавым крюком в левой руке. Полагаю именно с его помощь Вася и умудрился спиздить мотор от лифта, чтоб сдать на металлолом. И я ему даже благодарна за это. Ведь теперь открывающиеся и закрывающиеся двери меня не беспокоят, не напоминают, как кое-кто любил застревать там, лежать на полу кабины и врубать музыку, посылать в задницу ворчливых бабушек громко возмущавшихся по поводу поломки лифта. Теперь у меня уже давно не висит на холодильнике номер диспетчера, ведь и ты больше не приходишь ко мне и не разбиваешь стекла. В шесть утра кто-то с восьмого этажа громко по радио слушает гимн, и я искренне не понимаю, зачем он это делает.

Я иду курить на лестничную клетку и мой кот часто хочет идти со мной, но в последний момент ему становиться страшно, он начинает понимать, что за этой большой дверью есть еще один мир, от которого нечего ждать. Интересно глянуть что там, но страшно переходить черту. Мой кот еще просто не готов к избавлению от страха, от боли и принятию внутрь тысячи кубов ненужной свободы, которая так некстати свалилась на меня.

В семь утра я выхожу курить только чтоб поздороваться с милой женщиной, которая убирает последствия чьи-то пьянок или разбитых сердец. Я выхожу посмотреть, как люди спешат на работу и первым делом жмут кнопку лифта. Вот их первая неудача за сегодня - он сломан, и они судорожно начинают подсчет времени, который они беспощадно теряют, спускаясь по лестнице.

В полвосьмого я встречаю солнце. К сожалению, восток с другой стороны и мне видны уже лишь производные распространения лучей. Меня не сильно это расстраивает. Но порой таки да, я хотела бы тоже подкурить от солнца, как это сделал Беспечный в своем сне.

В без пятнадцати восемь я выбираю себе новое имя. Но лишь однажды оно отличалось от настоящего. Я смотрю в отраженное в окне зелено-красное лицо и не могу поверить, что все это я сама с собой сделала. Я часто думаю над рассказом моего друга, который разводил дома нутрий, а потом сожрал их всех, потому что не мог слышать как они плачут. Может скоро и меня съедят по той же причине. И я бы не сказала, что это будет неправильно.

Часов в восемь утра я делаю важные открытия способом наблюдений. Последнее что я осознала для себя, так это то, что пространство тоже подчиняется эффекту Доплера и что это зависит вовсе не от угла зрения.
Я думаю, о том, что случилось совсем недавно, все меньше заглядывая на два или три года назад. Я уже не ощущаю собственной причастности ко всему тому, что произошло так давно. Для меня те годы ничем не отличаются от снов, которые я вижу каждую ночь про конец света, странные дома, бесконечные станции метро, вырванные языки или татуировку таблицы Менделеева на животе. Это все уже не имеет никакого значения. Это ушло из меня. И больше не вернется.

Я иду курить на лестничную клетку, потому что ненавижу свою жизнь. Для меня это шанс подслушать, что кто-то ненавидит свою точно также или даже еще больше, если это вероятно.

Я докуриваю и иду домой, чтобы через полчаса вернуться и выдохнуть хотя бы малую часть разочарования, мечтая о другой жизни, а затем выбрасывая эту мечту вместе с окурком с седьмого этажа для того чтоб никто не смог украсть и исполнить её для себя.

Но не для меня.

Выдыхай меня плавно,
так чтоб в замедленной съемке я была как обжигающий пар, конденсирующий натянутый морозный воздух, пронизанный огромными тяжелыми снежинками,
– результатами бета минус распада самого холодно и радиоактивного элемента массой единиц так тысяча сто,
такого, что встречается где-то в глубине колец Сатурна, при затмении им Солнца,
тогда, когда четвертая космическая скорость выдает себя галактике,
и плотность Вселенной становиться неважной и невостребованной,
а наша планета – лишь предрассветная роса белых фрезий, по ошибке растущих на вершине гор провинции Сычуань,
и с первым лучом молодой звезды, температура которой менее чем в два раза превышает температуру плавления вольфрама, возноситься навстречу ультрафиолету, исчезая под насилием смены притяжения.
Выдыхай так, чтоб выступ гортани не дрогнул и на наномгновение, выпуская меня из глубин кифозных координат с 8 по 19 позвонок,
прощаясь с внутриутробным желанием самообладания и самопожертвования, вскрывающим веки во время глубокого сна.
Выдыхай с языком, повернутым на юго-восток, отталкивающимся с презреньем от нёба, стремящимся войти в глотку, сопереживать трахее потерей навечно газообразной любви.

Выплевывай меня
так, будто я - океан, кишащий кубомедузами и кораблями с гниющими парусами,
без попутного ветра уходящими на дно к коралловым рифам и гидрам,
в такую темноту под огромным давлением километров мертвой воды, засасываемой огибающей воронкой,
до тех мест, где становиться тепло от циркулирующей магмы верхней мантии
взаимопроникающего внешнего и внутреннего земного ядра,
обжигая каждый сустав и воспламеняя лицо, пропитанное слезами,
растворяясь, наконец, и находя покой в железоникелевых сплавах с примесью фосфора, марганца и хрома.

Вырывай
меня между ребер,
где я притворяюсь гиалиновым хрящом, скрепленным забродившим и липким виноградовым соком,
пролитым случайно в открытые артерии и прижившимся в каждом желудочке сердца,
которое бескомпромиссно подвергнуто приобретенным порокам,
гарантирующим полное отсутствие предрасположенности к боли, но полное соответствие мироощущения в рамках солипсизма.
Вырывай так, словно я - электрон, вылетающий из металла при явлении термоэлектронной эмиссии,
и меня может так легко унести ветер туда,
где уже не летают кондоры и грифы,
где межпланетное пространство максимально соприкасается с межзвездным,
а земной ветер превращается в солнечный, и я ставлю на ассиметричную гелиопаузу проигрыватель перелета по совершенным глубинам юдоли скорби.

Расплавь меня до фрустрационного квазибесцветного состояния,
размажь по каждому изгибу сосновой коры, втирая в смолу и чиркая спичкой по онемевшему телу,
вгоняя раскаленные иголки под ногти,
смазывая губы горьким ядом желез тайпана,
впитывая плазму в себя до последней капли,

ведь ты не позволишь уйти от тебя навсегда.

- понюхала икры и мне в ухо!
- а ты молчал бы своим небритым дыханием.

© Hellimp

Я сижу в своих старых раздолбанных очках, листаю такой вполне девичий альбомчик, вспоминаю, как я чуть не ебанулась рисуя развитие кости на месте хряща на примере трубчатой кости зародыша свиньи, и осознаю, что курить под крики Ансельмо намного слаще. А ебаное небо все еще розовое, как сука. Когда я ходила в лес забирать свою Иго-го-го-марусю рассвет мне сделал символичный подарок – все было оранжевое, как тоже, впрочем, не поверите, сука. 
Уже несколько часов мне не трахает мозги жужжащий телефон своими звонками, на которые я все равно не отвечаю. Видимо я пропустила открытие сезона «Мы все срочно возжелали Таню». И все это не к лучшему. 
Конечно, порочная мысль написать тебе «Вставай ты, хуйня! Утро пришло» у меня была, но монументальное изречение «А смысл?» остановило в самый ответственный момент. Моя доброта душевная меня однажды погубит. Ведь, признаюсь, подлинной причиной не беспокоить тебя было мое опасение, что ты сейчас ебешь какую-то сомнительную телку и что я случайно верну тебя в исходную прискорбную позицию импотенции. Да, я такая. Купите мне медальку. И что я только нашла в тебе, мальчик, страдающий Эдиповым комплексом.

Да, я помню, как люминесцентная лампочка горела с ярко выраженными колебаниями в напряжении, я пробовала на вкус желудочный сок, а моя подруга читала статью про лишай. Помню, как застряла в долбанном равнобедренном треугольнике, состоявшем из забора порта и скрестившихся рельс, на которых стояли два грузовых поезда. Они ехали в разные стороны и никак не могли разминуться, как ты и я. Не так ли? Точкой пересечения, бля, меридиан была разросшаяся робиния, под которой я ждала развязки конфликта, в то время как ты (см. выше) развлекался все с теми же сомнительными телками. А до этого поля возле Андреевской бухты горели, я так восторженно смотрела на это держась за поручни, чтоб не упасть, ведь я впервые в жизни ощущала боль даже ступнями ног. Пол часа назад ты крикнул мне в спину:
- Эй, куда ты пошла?!
- Туда, где нет тебя. 

И я погружалась все глубже и глубже. 0,9 Тани. 0,8 Тани. 0,7 Тани. 0,6 Тани. 0,5 Тани. 0,4 Тани. 0,3 Тани. 0,2 Тани. 0,1 Тани. Но не ноль.

Мне хотелось бы быть квантовым физиком персонально для тебя. Ведь только они допускают вероятность всего на свете. Но я даже биолог хреновый, куда там мне быть физиком. С другой стороны – а кто сейчас не сомнителен? К тому же, ну, какой секс! Ну, какая любовь! Я же филансельмосексуалка!

Научно доказано опытом Эрнеста Резерфорда об альфа-частицах, что тело человека на 99% состоит из нихуя*.
______________________
* Нихуя – в данном тексте: пустота, вакуум, бессодержательность.